История римских императоров от Августа до Константина. Том 7. Пролог к кризису III века - Жан-Батист Кревье

четыре года спустя персы возобновили войну. Правда, историк пытается объяснить это бездействие победителей, говоря, что они все же понесли большие потери, потому что римляне храбро защищались и убили много их людей. Он добавляет, что цари этих стран не содержали регулярных войск и что, когда они хотели начать кампанию, они созывали своих подданных, которые собирались вокруг них, принося каждый необходимые припасы, часто в сопровождении своих жен, образуя скорее беспорядочную толпу, чем армию. Когда кампания заканчивалась, они расходились и возвращались по домам, унося в качестве единственной награды за свои труды то, что смогли захватить у врага. Все это правда, но не объясняет, как Артаксеркс, который до войны планировал захватить все земли вплоть до Эгейского моря, став победителем, оставался спокойным в своих владениях. Поэтому мы предпочитаем следовать Лампридию, чей рассказ полностью противоречит рассказу Геродиана.

По свидетельству латинского автора, Александр дал сражение Артаксерксу, у которого было семьсот слонов, тысяча колесниц, вооруженных косами, и сто двадцать тысяч всадников. Известно, что парфяне и сменившие их персы сражались только верхом. В этом сражении молодой император проявил себя и как полководец, и как воин. Он был повсюду, бросался в самые опасные места, воодушевлял войска и речами, и личным примером. В итоге он одержал славную победу, обогатившую его армию и заставившую Артаксеркса забыть свои хвастливые угрозы, – более того, он счел себя счастливым, что его враг, вызванный на Запад волнениями варваров на Рейне и Дунае, не смог воспользоваться своими успехами. Римляне захватили множество пленных, которых Артаксеркс с большой заботой выкупил, чтобы не говорили, будто персы стали рабами в чужой стране, – это считалось невыносимым позором для нации.

Александр, вынужденный вернуться на Запад, позаботился укрепить границы Сирии и Месопотамии так, чтобы им не грозили нападения парфян; и, покрытый славой – как внешней, благодаря победе над врагами, так и внутренней, благодаря строгой дисциплине, которую он поддерживал в своей армии, – он поспешно вернулся в Рим. По прибытии он, по обычаю древних римских полководцев, отчитался перед сенатом о своих подвигах. Его речь, извлеченная из сенатских архивов, приведена у Лампридия; и поскольку она очень кратка, я полагаю возможным привести ее здесь.

«Отцы сенаторы, мы победили персов. Я не буду распространяться на эту тему; мне достаточно сообщить вам, каковы были силы наших врагов. У них было семьсот слонов: двести убито; мы захватили триста; восемнадцать из них мы привели с собой. Из тысячи серпоносных колесниц мы взяли двести, но не стал везти их сюда, ибо это было бы сомнительным доказательством нашей победы, ведь такие колесницы легко изготовить. Мы обратили в бегство армию в сто двадцать тысяч всадников; мы убили десять тысяч катафрактов, чьи доспехи пошли на вооружение наших воинов. Мы взяли множество пленных и продали их. (Они еще не были выкуплены Артаксерксом.) Мы вернули Месопотамию, которую наш недостойный предшественник не удосужился защитить. Мы обратили в бегство Артаксеркса, которого Восток именует Великим царем и который достоин этого имени своей мощью: он отступил в свое царство в полном беспорядке; и места, где некогда наши пленные знамена проносили в триумфе, увидели, как этот гордый царь бежит, оставляя свои собственные знамена в наших руках. Вот, отцы сенаторы, правдивый рассказ о наших успехах против персов. Длинные речи излишни, когда факты говорят сами за себя. Наши солдаты возвращаются богатыми и довольными; победа заставила их забыть труды и опасности, которых она им стоила. Вам же надлежит вознести благодарность богам, дабы мы не казались неблагодарными за милости небес».

Эта простая и энергичная речь была встречена сенатскими кликами. «Ты по праву заслуживаешь, – восклицали, – имена Парфянского и Персидского. Твои победы подлинны, и именно дисциплинированием своих войск ты сделал их способными побеждать врагов». Так любили превозносить подвиги Александра, попутно унижая некоторых его предшественников, которые часто приписывали себе ложные победы и, потворствуя солдатам, презираемые врагами, умели внушать страх лишь сенату и честным людям.

Александр триумфовал над персами; и эта церемония была менее пышной из-за принесенных вражеских трофеев, чем из-за рвения и любви, которые выказали ему сенат и народ. После того как он принес на Капитолии обычные жертвы, он спустился на площадь, взошел на ораторскую трибуну и произнес перед собравшимся народом несколько слов:

«Римляне, мы победили персов; мы возвращаем наших солдат, обогащенных добычей; мы обещаем вам раздачу денег; завтра мы устроим цирковые игры в честь нашей победы».

Затем он пешком вернулся во дворец, сопровождаемый своей триумфальной колесницей, запряженной четырьмя слонами. Толпа мужчин, женщин и детей, окружавшая его, была так велика, что он с трудом продвигался вперед. Ему потребовалось четыре часа, чтобы добраться до дворца. Воздух оглашался радостными криками, и беспрестанно повторялись слова, идущие от сердца: **«Рим счастлив, ибо видит Александра живым и победоносным».

На следующий день Александр устроил обещанные цирковые игры и дополнил их театральными представлениями. Он также сдержал слово относительно раздачи денег и, более того, по случаю этого торжества увеличил число мальчиков и девочек, содержавшихся и воспитывавшихся за государственный счет. Он назвал учрежденных им детей «мамеями» и «мамеянками» – в честь своей матери, имя которой было почетнее, чем имя Фаустины, которой Антонины посвящали подобные учреждения.

Триумф Александра приходится на 234 год от Р. Х. и датирован Лампридием 25 сентября.

Александр не остался надолго в Риме после своего триумфа и поспешил выступить против германцев, которые, перейдя Рейн, опустошали всю Галлию. [Примечание: Стоит отметить, что берега этой реки уже не защищались так, как в начале монархии Цезарей. При Августе и вплоть до восстания Виттеллий против Гальбы, как известно, римляне содержали там восемь легионов. Точную дату изменений установить невозможно. Однако к описываемому времени они сочли нужным переместить основные силы к Дунаю с одной стороны и к Евфрату с соседними регионами – с другой. На Рейне же оставались лишь три легиона: два в Верхней и один в Нижней Германии. Видимо, они полагали, что с этой стороны им меньше угрожает опасность. События показали, что они ошибались.]

Отъезд Александра на войну с германцами был украшен теми же проявлениями нежности и сожаления со стороны сената и народа, что и два года назад, когда он отправлялся на Восток. Он выехал в сопровождении матери, которая не покидала его, и повел с собой крупные военные силы в регион, который сам по себе не был достаточно обеспечен. Особое внимание он уделил привлечению легких войск: мавров, привыкших метать дротики, осроенов и парфянских дезертиров, владевших луком. Он знал, что германцы сражаются стойко и в таком бою часто противостояли римским легионам, зато приходили в смятение, сталкиваясь с врагами, которые окружали их и атаковали издали, не подставляясь под удары. По прибытии в Галлию он попытался склонить варваров к миру.

Александр уже не застал германцев в Галлии: они, несомненно, отступили, узнав о его приближении. Готовый как к миру, так и к войне, император с одной стороны построил на Рейне понтонный мост для вторжения во вражеские земли, а с другой – отправил к варварам послов для переговоров, если те окажутся к ним склонны. Согласно Геродиану, он хотел купить мир деньгами, избегая рисков войны. Однако этому автору не стоит доверять ни в данном обвинении Александра, ни в упреке, будто тот терял время на пустые забавы, предаваясь удовольствиям и гоняя колесницы. [Примечание: Не могло быть и речи о потере времени, поскольку Александр покинул Рим осенью и был убит до начала следующей весны. Непристойное увлечение гонками на колесницах вряд ли могло нравиться этому государю, строго соблюдавшему приличия.]

Похоже, Александр провел зиму близ Рейна, занимаясь дисциплиной галльских легионов, привыкших к своеволию. Эти строптивые войска сопротивлялись реформам императора, впадая в мятежные настроения. Можно предположить, однако, что